Если в мире все бессмысленно, - сказала Алиса, - что мешает выдумать какой-нибудь смысл?

 

Хочу так : сначала лето, потом лето, потом еще лето, Новый год, День Рождения, и сразу лето, и опять лето...))) И чтобы всё это время сияла для меня твоя солнечная улыбка...

 

 

 

В июньский день по-летне жаркий,
Забыв об отдыхе давно,
Разя бензином и соляркой,
Пер муравей домой бревно.
Вдруг на поляне возле речки
Он обалдел, подняв глаза,
Там беззаботно и лениво
В тени дремала стрекоза.
Уже Сентябрь сменяет лето,
Дождь через день стучит в окно,
Добыв себе фуфайку где-то,
Прет муравей домой бревно.
А на пароме через реку
В тени зонта, прикрыв глаза,
В театр или дискотеку
Плывет неспешно стрекоза.
Зима проклятая лютует,
Тулуп не греет ни хрена,
Но муравей не протестует -
Влачет по снегу два бревна.
Встал отдохнуть. Вздохнулось тяжко.
И вдруг увидел в соболях:
Лихие три коня в упряжке
Мчат стрекозу в своих санях.
- Куда летишь, скажи, подруга,
Не зная сути бытия?
- Для проведения досуга
На званный ужин еду я.
Приятно выпить рюмку чая
В кругу талантливых людей,
Люблю, бомонда дух вкушая,
Зреть зарождение идей...
Взвалив на плечи бревна снова,
Ей муравей ответил так:
"Увидишь если там Крылова Скажи ему, что он муд@к".

 

 

фривольное изложение

 

 

садко, педрило конченый

последний чмо как есть

царём морским задроченый

вот стоило в занозу к нему лезть?

 

в зазнайстве был замеченный

больше чем мог на себя взял

спекулянт и купец - развенчанный

народ на фуфло он кидал

 

профукал все субсидии

кредит не оправдал

и жребий справедливости

его на дно послал

 

там мутантом озабоченным

он чести был лишён

с очком вдрызг развороченным

на берег возвращён

 

рот набит молокою

повсюду чешуя

теперь он стал голубчиком

подводного царя

 

луна над водной гладью светиться

шумит волны прилив

садко за зад свой держится

и рад гандон опущеный, что остался жив......

 

 

…А пока пришли ко мне свою рабыню, – сказал магрибинец, уходя от Алладина. - Пусть купит на рынке мяса и специй, - он вынул их кошелька несколько динаров, - да приготовит мне плов. Давно уж не ел я хорошего плова!..

..После третьего раза Фатима взмолилась о пощаде, и джинн, вняв её мольбам, заснул на ней, как убитый.

* * *

Всадник на белом коне, умчавший дочь медника и насладившийся её нетронутым цветком, был действительно принцем, любимым сыном падишаха той страны. Рос он в царском дворце, в холе и довольстве, и ни в чём не знал себе отказа. Когда стала у него расти борода и началось томление тела, падишах, заметивший это, сказал ему:

Всеволод Шипунский

…Уже звёзды гасли над дворцовыми покоями и померкли масляные светильники, когда падишах устало махнул рукой и Шехерезада прекратила дозволенные речи. Её волшебная история и в этот раз не оставила повелителя равнодушным: по лицу его бродила мечтательная улыбка.

- Как интересно ты рассказываешь, - молвил Великий, позёвывая. – Ты очень умна, и мне, право, жаль будет казнить тебя… после, когда ты закончишь свои сказки. …Но не могу же я нарушить собственное слово!
- Ни в коем случае, о Повелитель! – отвечала Шехерезада, склонив голову. – Слово Падишаха всегда нерушимо.
- Да?.. – поразился он. – И тебе не жаль будет расстаться с жизнью?
- На всё воля Аллаха, о Повелитель! И воля моего Повелителя…
- Как ты разумна, - ещё раз удивился Падишах. – Не то, что эти идиоты… помесь ослов и шакалов… Только и знают: «Смилуйтесь!» да «Помилуйте!» Куриные головы, не понимают, что падишах не может менять своих решений. Иначе какой же он падишах!..

В эту ночь, а прошло уже почти две луны с тех пор, как старшую дочь визиря Шехерезаду призвали на ложе самого Падишаха, Великий не спешил удовлетворить с ней мужскую нужду и ничего от неё не требовал. Его мысли приняли иное направление, ибо даже самые сладостные яства временами приедаются…

 Царь Никита жил когда-то 
 Праздно, весело, богато,
 Не творил добра, ни зла,
 И земля его цвела.
 Царь трудился по немногу,
 Кушал, пил, молился богу
 И от разных матерей
 Прижил сорок дочерей,
 Сорок девушек прелестных,
 Сорок ангелов небесных,
 Милых сердцем и душой.

 Что за ножка - боже мой,
 А головка, темный волос,
 Чудо - глазки, чудо - голос,
 Ум - с ума свести бы мог.
 Словом, с головы до ног
 Душу, сердце всё пленяло.
 Одного не доставало.
 Да чего же одного?
 Так, безделки, ничего.
 Ничего иль очень мало,
 Всё равно - не доставало.
 Как бы это изъяснить,
 Чтоб совсем не рассердить
 Богомольной важной дуры,
 Слишком чопорной цензуры?
 Как быть?... Помоги мне, бог!
 У царевен между ног...
 Нет, уж это слишком ясно
 И для скромности опасно, -
 Так иначе как-нибудь:
 Я люблю в Венере грудь,
 Губки, ножку особливо,
 Но любовное огниво,
 Цель желанья моего...
 Что такое?.. Ничего!..
 Ничего, иль очень мало...
 И того-то не бывало
 У царевен молодых,
 Шаловливых и живых.
 Их чудесное рожденье
 Привело в недоуменье
 Все придворные сердца.
 Грустно было для отца
 И для матерей печальных...
 А от бабок повивальных
 Как узнал о том народ -
 Всякий тут разинул рот,
 Ахал, охал, дивовался,
 А иной, хоть и смеялся,
 Да тихонько, чтобы в путь
 До Нерчинска не махнуть.
 Царь созвал своих придворных,
 Нянек, мамушек покорных -
 Им держал такой приказ:
 "Если кто-нибудь из вас
 Дочерей греху научит,
 Или мыслить их приучит,
 Или только намекнет,
 Что у них недостает,
 Иль двусмысленное скажет,
 Или кукиш им покажет, -
То - шутить я не привык -
 Бабам вырежу язык,
 А мужчинам нечто хуже,
 Что порой бывает туже".
 Царь был строг, но справедлив,
 А приказ красноречив;
 Всяк со страхом поклонился,
 Остеречься всяк решился,
 Ухо всяк держал востро
 И хранил свое добро.
 Жены бедные боялись,
 Чтоб мужья не проболтались;
 Втайне думали мужья:
 "Провинись, жена моя!"
 (Видно, сердцем были гневны).
 Подросли мои царевны.
 Жаль их стало. Царь - в совет;
 Изложил там свой предмет:
 Так и так - довольно ясно,
 Тихо, шопотом, негласно,
 Осторожнее от слуг.
 Призадумались бояры,
 Как лечить такой недуг.



 
 Вот один советник старый
 Поклонился всем - и вдруг
 В лысый лоб рукою брякнул
 И царю он так вавакнул:
 "О, премудрый государь!
 Не взыщи мою ты дерзость,
 Если про плотскую мерзость
 Расскажу, что было встарь.
 Мне была знакома сводня
 (Где она? и чем сегодня?
 Верно тем же, чем была).
 Баба ведьмою слыла,
 Всем недугам пособляла,
 Немощь членов исцеляла.
 Вот ее бы разыскать;
 Ведьма дело всё поправит:
 А что надо - то и вставит".
 - "Так за ней сейчас послать!"
 Восклицает царь Никита.
 Брови сдвинувши сердито:
 - "Тотчас ведьму отыскать!
 Если ж нас она обманет,
 Чего надо не достанет,
 На бобах нас проведет,
 Или с умыслом солжет, -
 Будь не царь я, а бездельник,
 Если в чистый понедельник
 Сжечь колдунью не велю:
 И тем небо умолю".
 
 Вот секретно, осторожно,
 По курьерской подорожной
 И во все земли концы
 Были посланы гонцы.
 Они скачут, всюду рыщут
 И царю колдунью ищут.
 Год проходит и другой -
 Нету вести никакой.
 Наконец один ретивый
 Вдруг напал на след счастливый.
 Он заехал в темный лес
 (Видно, вел его сам бес),
 Видит он: в лесу избушка,
 Ведьма в ней живет, старушка.
 Как он был царев посол,
 То к ней прямо и вошел,
 Поклонился ведьме смело,
 Изложил царево дело:
 Как царевны рождены
 И чего все лишены.




 Ведьма мигом всё смекнула...
 В дверь гонца она толкнула,
 Так примолвив: "Уходи
 Поскорей и без оглядки,
 Не то - бойся лихорадки...
 Через три дня приходи
 За посылкой и ответом,
 Только помни - чуть с рассветом".
 После ведьма заперлась,
 Уголечком запаслась,
 Трое суток ворожила,
 Так что беса приманила.
 Чтоб отправить во дворец,
 Сам принес он ей ларец,
 Полный грешными вещами,
 Обожаемыми нами.
 Там их было всех сортов,
 Всех размеров, всех цветов,
 Всё отборные, с кудрями...
 Ведьма все перебрала,
 Сорок лучших оточла,
 Их в салфетку завернула
 И на ключ в ларец замкнула,
 С ним отправила гонца,
 Дав на путь серебреца.
 Едет он. Заря зарделась...
 Отдых сделать захотелось,
 Захотелось закусить,
 Жажду водкой утолить:
 Он был малый аккуратный,
 Всем запасся в путь обратный.
 Вот коня он разнуздал
 И покойно кушать стал.
 Конь пасется. Он мечтает,
 Как его царь вознесет,
 Графом, князем назовет.
 Что же ларчик заключает?
 Что царю в нем ведьма шлет?
 В щелку смотрит: нет, не видно -
 Заперт плотно. Как обидно!
 Любопытство страх берет
 И всего его тревожит.
 Ухо он к замку приложит -
 Ничего не чует слух;
 Нюхает - знакомый дух...
 Тьфу ты пропасть! что за чудо?
 Посмотреть ей-ей не худо.
 И не вытерпел гонец...
 Но лишь отпер он ларец,
 Птички - порх и улетели,
 И кругом на сучьях сели
 И хвостами завертели.
 Наш гонец давай их звать,
 Сухарями их прельщать:
 Крошки сыплет - всё напрасно
 (Видно кормятся не тем):
 На сучках им петь прекрасно,
 А в ларце сидеть зачем?
 Вот тащится вдоль дороги,
 Вся согнувшися дугой,
 Баба старая с клюкой.
 Наш гонец ей бухнул в ноги:
 "Пропаду я с головой!
 Помоги, будь мать родная!
 Посмотри, беда какая:
 Не могу их изловить!
 Как же горю пособить?"
 Вверх старуха посмотрела,
 Плюнула и прошипела:
 "Поступил ты хоть и скверно,
 Но не плачься, не тужи...
 Ты им только покажи -
 Сами все слетят наверно".
 "Ну, спасибо!" он сказал...
 И лишь только показал -
 Птички вмиг к нему слетели
 И квартирой овладели.
 Чтоб беды не знать другой,
 Он без дальних отговорок
 Тотчас их под ключ все сорок
 И отправился домой.
 Как княжны их получили,
 Прямо в клетки посадили.
 Царь на радости такой
 Задал тотчас пир горой:
 Семь дней сряду пировали,
 Целый месяц отдыхали;
 Царь совет весь наградил,
 Да и ведьму не забыл:
 Из кунсткамеры в подарок
 Ей послал в спирту огарок,
 (Тот, который всех дивил),
 Две ехидны, два скелета
 Из того же кабинета...
 Награжден был и гонец.
 Вот и сказочки конец.